Громов. Хозяин теней 5 - Екатерина Насута Страница 114

Потом.

Мы всё тут вычистим. И плевать на высокие материи, на игры жандармские. Это место нельзя просто оставить. Если тварей столько, то граница мира прилично истощилась. А нужен ли жандармерии прорыв в центре столицы?

Вот-вот.

Так что без зачистки по-любому не обойтись. И я не только о тварях кромешных. Они-то как раз наименьшая из проблем.

Дверь скрипит. Петли тоже старые, провисли. Да и дерево от сырости разбухло.

— Начинай, — Стынь отходит в сторону.

— А свет?

— Так. Перегорело. Тут чего-то не того с проводкой. Только лампочку вкрутишь, а она всё, — Стынь не оправдывается, он ставит в известность. — Во.

Он протягивает переносную лампу. И доктор морщится, но берет. Я бы мог сказать, что дело не в проводке, что свет — это тоже энергия, и твари тянут её. А поскольку их тут набралось немало, то и не выдерживают лампы. Только кто меня спрашивал.

— Доброго вечера, красавицы, — доктор переступает порог. И мы с Тьмой за ним.

Глава 24

Существует мнение, что появление будущего прорыва можно предсказать. Что якобы предвестниками его служат животные, которые обладают куда более тонким восприятием мира и начинают проявлять беспокойство ещё тогда, когда граница миров лишь начинает истончаться. В литературе описаны случаи, когда коты исчезали, собаки приходили в величайшее возбуждение, порой вовсе впадали в безумие и даже нападали на хозяев. Следом рекомендуют обращать внимание на атмосферу, которая меняется, становясь безмерно тягостною. И вот уже людей охватывают беспричинная тоска, чёрная меланхолия или же чрезвычайная лихорадочная жажда пустой деятельности, за которой они пытаются скрыть возникшую в душе пустоту.

«Дамский вестникъ»

Камера.

Тесная. Крохотная даже. Четыре стены. Какие-то тряпки на полу и солома, которую Роберт Данилович разбрасывает носком ботинка. Он морщится. И я бы поморщился. Запах в камере ещё тот. Может, конечно, нюх у Тьмы обострился. А может, и вправду смердит так, что того и гляди глаза заслезятся.

— Я же говорил, что сначала их надобно вымыть и поместить в нормальные условия, — его раздражение прорывается в голосе. — А уж потом лечить. И питание. Питание должно быть не просто хорошим, а отличным!

Он наступает на край тарелки, которая хрустит и разваливается.

— А вы что? Засунули в этот клоповник. И даёте какие-то помои! Их и свинья жрать не станет!

Девушка забилась в угол. Даже Тьма не сразу замечает её, настолько та тиха. И настолько бесцветна. Она сжалась в комок, прикрыв голову руками. И сердце бьётся через раз. Что с ней делали?

— Не бойся, милая, — Роберт Данилович наклоняется. — Меня вот совершенно точно не надо бояться. Я здесь, чтобы тебе помочь.

Глаза у неё совершенно безумные. А ещё… с ней что-то не так.

Очень сильно не так.

Она будто… будто размыта вся? Или выцветшая, правильнее сказать? Нет, девица материальна, и Тьма воспринимает её как живую, но в то же время и не воспринимает. Будто жизни в ней не осталось.

Почти.

— Сейчас я поделюсь с тобой силами. Потом мы умоемся. Стынь. Есть чем умыться?

— Да Малашка должна была помыть. Опять она… — Стынь ворчит что-то про какую-то Малашку, которой поставлено за девками смотреть. А она не смотрит. И небось, снова объедки им носит, а говорит, что кашу мясную и сметану.

— Сметану как лишнее. Слишком тяжёлая пища. А вот бульон крепкий — самое оно будет, — Роберт Данилович заставляет девушку встать. Он заглядывает в глаза, открывает рот, в который светит лампой, и та подчиняется. Она, стоило ей коснуться целителя, будто теряет остатки воли к сопротивлению.