Код юстиции - Борис Абрамов Страница 11

Вернер молчал дольше, чем раньше.

— Я не видел этой схемы. Но если документы начали перемещаться в сорок четвёртом - а они перемещались - их могли разделить. Спрятать в нескольких местах.

— Несколько тайников. И схема - карта всех точек.

— Эрих Виланд был ребёнком. Восемь-девять лет в сорок третьем. Не мог быть частью этой группы.

— Нет. Но его отец мог.

Вернер открыл папку. Достал один лист. Фотокопия архивного документа - список сотрудников Reichsgericht за 1942 год. Палец указал на строчку.

Курт Виланд. Архивный секретарь. С 1938 по 1945 год.

— Он хранил документы. Знал, где они. В сорок пятом, когда всё рушилось, нарисовал схему - на случай, если сам не выживет.

— Выжил?

— Погиб в апреле сорок пятого. Бомбардировка. Эриху было десять. Схему нашёл среди вещей отца. Хранил всю жизнь.

— Боясь того, что в ней.

— Вернер. Вы сказали: часть я не знаю сам. Что знаете точно?

Очки легли на стол.

— Эрих Виланд приходил в Bundesarchiv трижды. В девяносто третьем, девяносто восьмом и две тысячи четвёртом. Каждый раз запрашивал одни и те же материалы. Каждый раз один ответ: дело отсутствует. На третий раз - просто встал и ушёл.

— Он не говорил вам о схеме?

— Нет. Но спросил кое-что другое. Есть ли в Германии люди, которые активно разыскивают эти документы. Которым важно, чтобы они не всплыли.

— И что вы ответили?

Прямой взгляд.

— Честно. Сказал: да. Существуют не как организация - как сеть. Неформальная, без названия. Потомки тех, чьи имена в протоколах. Юристы, выстроившие карьеры на фундаменте, который не должен был существовать. Несколько действующих политиков.

— Они и есть «они», - тихо сказал Виталий.

— Вернер. Вы согласились принять нас сразу. Без вопросов. Через минуту. «Да, помню, конечно, приезжай».

Лёгкая дрожь - едва заметная.

— Вы ждали. Не нас - кого-то. Или похожего звонка. Почему?

Молчание.

— Три недели назад мне позвонил незнакомый человек. Сказал, что в сети появился аукцион с лейпцигским лотом. Что лот куплен. Что если я знаю покупателя - было бы лучше, если бы он вернул конверты и забыл об этом.

Борис и Виталий переглянулись.

— Что вы ответили?

— Что не знаю никакого покупателя. Тогда это было правдой.

— А теперь?

Вернер обернулся от окна.

— Теперь вы сидите у меня в гостиной. И у меня есть выбор.

За окном по Große Brauhausstraße проехал трамвай.

— Вернер, - сказал Борис тихо. - Томас Виланд мёртв. Тридцать четыре года. Его дед всю жизнь боялся этой схемы. Отец погиб, потому что был слишком близко.

Долгий взгляд в окно.

Потом Вернер вернулся к столу. Взял папку. Положил перед Борисом.

— Здесь всё, что я собрал за двадцать лет. Не полная картина - но достаточно, чтобы понять, где искать. Это не значит, что я иду с вами. Я стар и труслив. Но вы уходите не с пустыми руками.

Борис взял папку.

— Спасибо.

— Не благодарите. Найдите их. И будьте осторожны. Человек, который мне звонил, был очень вежлив. Такая вежливость бывает только у людей, которым не нужно повышать голос.

Вышли на улицу в полдень.

Галле была другой, чем Лейпциг - более потрёпанной, с домами, которые помнили ГДР не как музейный экспонат.

Виталий шёл рядом, держа папку под мышкой.

— Борька.

— Да.

— За нами идут.

Борис не остановился.

— Один или двое?

— Один. Молодой. Без папки на этот раз.