Громов. Хозяин теней. 8 - Екатерина Насута Страница 152

Вот что-то чем дальше, тем меньше я ему верил.

Евгений Васильевич издал горестный вздох.

— Это несчастливый год. Ужасный, просто ужасный… школу того и гляди закроют.

Георгий Константинович кашлянул, напоминая, что не стоит откровенничать с учениками. Вот только Евгений Васильевич его будто и не услышал.

— А учителя? Ещё недавно я каждый день получал стопки писем от желающих преподавать. Самые лучшие, самые именитые учителя желали стать частью нашей большой семьи, а ныне… сперва несчастье с милейшим Павлом Юрьевичем, потом — с Каравайцевым. И вот Эразм Иннокентьевич! Рок! Это не иначе, как рок…

— И нарушение правил! — не выдержал-таки Георгий Константинович. — Сколько раз я говорил, что занятия отдельных личностей и их идеи небезопасны!

И брови сдвинул.

— Уверен, что имел место несчастный случай! — произнёс Евгений Васильевич с нажимом. — Тем паче, что и сам Эразм Иннокентьевич пострадал…

— Вчера он не выглядел пострадавшим, — Георгий Константинович произнёс это в сторону, с видом одновременно несогласным и горделивым.

— У него сильнейший нервический шок…

Почему у меня такое чувство, что я стал участником спектакля, причём самодеятельного. И актёры безбожно фальшивят, так, что у меня зубы заныли.

Я покосился.

Нет, Евгений Васильевич с виду обычный человек. Как и Георгий Константинович. Но вот эта игра… хотя играет только директор. И не понять, почему. Но бездарно.

Совершенно.

— И где нам взять замену? А эти заявления? И газетчики раздули скандал из-за ерунды! И теперь всё висит на волоске. Буквально на волоске! Приходится объединять классы, перекраивать расписание, менять программу! Но если ещё кто-то уйдёт, школу придётся закрывать. А расследование? Жандармерия? И Синод… и… — он всплеснул руками и охнул. — Савелий, нам крайне важно знать, что произошло. Если школу закроют, боюсь, ваша учёба прервётся.

Ну, не то чтобы это вызвало переживания.

— И это весьма опечалит вашу дорогую попечительницу…

Он меня шантажирует, что ли?

Пытается.

— И надеюсь, вы понимаете, что в других школах к человеку вашего звания… и поведения отнесутся иначе.

Точно.

Но зачем? Какой в этом смысл?

— Конечно, Евгений Васильевич! Это будет очень печально, — глаза я выпучил, надеясь, что это выглядит достаточно эмоционально. — Мне так нравится у вас учиться! Я был так счастлив, что попал к вам.

— И чудесно… и это взаимно. Мы всегда умели ценить таланты.

Торг.

Вот что это. Обыкновенный торг с игрой в недомолвки, правда, всё ещё сложно понять, чего он хочет.

— И потому надеюсь, что вы, когда придёт пора выступать на заседании Попечительского совета, скажете…

И молчание.

Выразительное.

— К школе у меня нет ни малейших претензий, — я едва не рассмеялся, до того нелепой и мелочной показалась эта возня. — Произошёл несчастный случай. Точнее прорыв. Полынья. Я почувствовал неладное, дар заставил насторожиться. И попросил Эразма Иннокентьевича вывести детей из лаборатории. Он это и сделал. И благодаря его усилиям обошлось без жертв.

— Да, да, несомненно, — закивал Евгений Васильевич. — Полынья — это… это многое объясняет.

А заодно уж снимает со школы ответственность, потому что прорывы с той стороны — это вещь напрочь стихийная, а стало быть, контролю не поддающаяся и от школьных порядков не зависящая.