Громов: Хозяин теней 3 - Екатерина Насута Страница 159

Метелька вздрогнул.

Не знал?

— А то и вовсе Синоду отдадут… ещё и эта.

Спасённая девица стала выглядеть куда как получше. Разве что бледность сохранилась, но это ерунда. Дышит и отлично. Мишка завернул её в пуховое одеяло, но вопрос, что с нею делать так и остался открыт.

И допросить не успели.

По дороге?

Или вовсе не трогать пока?

— Дитя, — ангел, когда братец появился с девицей на руках, разом про снег забыл. — Спит.

— Спит. Не надо, чтоб она нас видела, — сказал я, потому как вдруг решит божественно вмешаться и разбудить. — Мы довезём её до города, а там родителям вернём.

Опосредованно.

Как-нибудь так, чтоб к этому возвращению причастными не быть.

Ангел кивнул.

А потом сложил пальцы щепотью да и ткнул в лоб. Девица вздрогнула и глаза открыла:

— Дитя, — ангельский голос отозвался в костях ноющей болью. А девица прям застыла. — Душа. Светла. Береги.

— Ангел… — её губы растянулись в счастливой улыбке.

Ангел склонился над ней и осторожно, нежно даже, коснулся губами чела. Девица и обмякла.

— Светлая душа, — повторил ангел так, будто это что-то объясняло. Затем подумал и, выдернув ещё одно перо, сунул девице в руку.

Сувенир, стало быть, на память.

С другой стороны пусть она лучше ангельский поцелуй запомнит, чем всё, что до этого было.

А мы продолжили.

Деньги.

Еремей обнаружил их в комнате Мала, которую-таки обыскал. Там же обнаружил тонюсенькую пачку паспортов, и, что куда интересней, печать.

— Любопытно, — сказал он и печать убрал. А я молча согласился, что пригодится.

Были в той комнате и вещи. Много вещей. Самых разных. И женских, точнее девичьих, среди них нашлось прилично. В отдельной коробке — серьги с кулонами, какие-то цепочки, брошки, бусы.

— Оставь, — сказал я Еремею тихо. И он спокойно закрыл крышку, а коробку вернул на место.

Он ведь тоже в подвал спускался.

И ларь видел. И тех, кто в нём. И понимал, откуда это золото. И пусть мы оба небрезгливы, но некоторые вещи трогать не стоит.

Только вслух я сказал другое:

— Мало ли, кто опознает.

А Еремей кивнул: мол, именно в этом и причина.

Тимоху я к ангелу сам подвёл. Без особой надежды, но вдруг да он, иной, отличный от людей, и увидит что-то, что мы не видим. Сомкнутые веки разомкнулись.

— Та, — Тимоха улыбнулся.

И ангел ответил улыбкой.

А потом вздохнул и покачал головой:

— Добрая душа. Спит.

— То есть, она не ушла?

— Ушла. И вернулась. Устала. Спит.

Что ж, уже одно это обещало надежду.

— А как разбудить?

— Не я. Я свет. Он — тьма.

— Но Татьяне ты помог!

Я сам видел её руки, пусть их покрывали лохмотья омертвевшей кожи, но из-под них больше не сочился гной. Да и опухоль спала. А в трещинах виднелась не желтоватая сукровица, но белая и гладкая кожа.

— Тело. Тело — сосуд. Сосуд исправить можно. Я забрал боль. Я дал силу. Здесь — другое, — ангел задумался, явная подбирая объяснение. — Ты — тьма. Он — тьма. Душа — тьма. Забрать могу. Выжечь — могу. Свет уберет тьму. Душа уйдёт.

Доходчиво.

— Спасибо, — я поклонился, может, не ангелу, но тому, кто за ним. — А как душу разбудить?

— Телу нужна пища. Душе нужна пища. Тьма в нём голодна. Ты кормишь своих зверей. Корми — его.

То есть тень Тимохина жива и надо её кормить? В целом, согласуется с тем, что дед сказал. Так… это уже хоть что-то.

— Спасибо…