Медсестра. Мои мужчины – первобытность! - Наташа Фаолини Страница 23

Толчок. Еще один. Он между моими бедрами, я сжимаю пальцами его плечи, твердые, как камни. С каждой фрикцией он толкает меня вперед, к краю обрыва. Безжалостно и невообразимо.

В мгновение, когда кажется, что больше не выдержу — Рив заменяет его.

Его прикосновение другое — более быстрое, острое. Я выгибаюсь под ним, как пламя. Движение — и я сгораю, изнутри, медленно, красиво, болезненно-сладко.

Толчок и я наполнена до краев. Снова и снова повторение. Его горящие глаза, полные обожания. Он рассматривает меня с вожделением, изучает мое лицо, грудь, талию. Будто я — статуэтка, которую еще никто не смог сделать в этом диком мире, но мужчины уже мечтают о такой.

Мое тело не успевает остыть после одного, как принимает другого. И я — между ними. Их руки везде, горячие, стараются дарить мне еще больше жара. Работают более сплоченно, чем в пещере.

Когда приходит пик — я не кричу. Мое тело дрожит, пульсирует, будто внутри меня распускается что-то нежное и яркое, что все еще спало.

Давно утерянная женственность, грация. Сексуальность.

Здесь я желанная сильнее, чем была когда-либо в своей прошлой жизни.

На утро я чувствую, как земля подо мной всё ещё хранит тепло ночного огня. Вар и Рив встают раньше меня, но не уходят далеко — один прислушивается к лесу, другой вырезает что-то из кости.

Я только успеваю умыться в ручейке, как слышу голоса.

Жёсткие. Похожие на женские.

Три фигуры приближаются к нашему укрытию, и среди них — одна, что сразу бросается в глаза. Высокая, худощавая, с копной седых волос, перевязанных шкурой с ракушками. Её лицо вытянутое, губы тонкие, и глаза щурятся, будто от солнца, хотя утро ещё прохладное.

— Это она, — говорит она резко, даже не глядя на меня. — Лезет, куда нельзя!

Я поднимаюсь. Вар тут же подходит ближе, Рив — чуть в стороне, но я чувствую, как он напрягается.

— Первая жена вождя, — шепчет кто-то из них позади, объясняя мне происходящее. — Урма.

Урма смотрит на меня, как на грязное пятно на новой шкуре, повязанной вдоль тела.

— Ты вылечила мальчика. Ночью. Тайно. Без дозволения. Думаешь, раз ты умеешь обтирать тела тряпками и бормотать свои слова, то стала знающей?

— Я помогла, — отвечаю спокойно. — Потому что могла.

Она усмехается, но в этой улыбке только яд.

— Помогла? А кто обещать, что ты не вселила в него духа смерти? Что ты не принесла болезнь, чтобы выглядеть спасающей?! — она громко и с надрывом верещит.

Я стискиваю зубы, но стою прямо. Рив медленно подаётся вперёд, но я поднимаю руку — стоп. Я сама.

— Если бы я хотела вреда, он бы умер. Но он жив. Это — факт.

Урма щурится ещё сильнее, ее сухое тело напрягается. Она стискивает кулаки.

— Ты лезть в дела духов. Ты не из нас. Тебя никто не звал. Ты между мужчин, как добыча, и между женщинами, как колючка.

— Лучше быть колючкой, чем трусливой лозой, — говорю я, чувствуя, как поднимается жар. — Я не лезу — я отвечаю, когда зовут, и, если вас это пугает, значит, я нужна.

В её лице что-то дёргается. Слова застревают у неё на языке. Она бросает взгляд на Вара — он не отводит глаз. На Рива — тот только хмыкает.

Урма поджимает губы с такой силой, что они превращаются в нитку, и делает шаг назад.

— Думать, ты умна, чужачка? Думать, мы не видим, как ты крутишься между двумя самцами, как сучка в охоте?