Медсестра. Мои мужчины – первобытность! - Наташа Фаолини Страница 25

На плечах шкура, вся в пятнах. На шее — ожерелье из зубов, но ни один из них не выглядит настоящим трофеем. Скорее — символом чужой добычи. Или страха. Его пальцы тянут за собой тупой каменный топор.

— Чужаки звать меня на бой?! МЕНЯ! — рычит он и плюет на землю.

Я кривлюсь от мерзости.

— Ты не в праве! — взвизгивает Урма, поддерживая своего мужа.

— Нет, — говорю я, глядя только в глаза её мужу, — но скоро ты не будешь вождём. А она — не будет первой женщиной племени.

В этот момент лицо вождя искажается. Он срывается с места, рычит, как зверь, выдергивая топор из-за спины. Пыль взлетает из-под его ног, будто сама земля хочет оттолкнуть его назад. Он несётся ко мне с неуклюжей яростью, без тактики — только инстинкт, только злоба.

Но не он добирается до меня первым.

Урма — быстрее.

Её голос срывается в диком крике, и в следующее мгновение она бросается на меня, будто безумный шакал, что защищает свою последнюю кость. Её пальцы вонзаются в мои волосы, тянут вниз, грубо, с ненавистью, которую она копила годами.

Я теряю равновесие, но не падаю. Только отшатываюсь, чувствуя, как в голове взрывается боль.

— Слуга злых духов! — шипит она мне в лицо, — Ты хочешь моего мужа? Моей власти?!

Вар перехватывает Урму за запястье, и я слышу, как её дыхание обрывается от боли. Рив оттаскивает её назад, вцепившись в плечо, и та визжит уже не от ярости — от страха.

— Хватит, — рычит Вар, глядя на неё сверху вниз. — Ты уже проиграла.

Но Урма извивается, как бешеная, а её муж... не подходит. Он стоит. Смотрит. Не на неё — на меня. В его глазах нет желания спасти. Только раздирающее унижение.

Он бросает быстрый взгляд на Урму, которая всё ещё вырывается из рук Вара, визжит, как загнанная самка, и в этот миг его лицо искажается ещё больше.

Он не скрывает отвращения. Это не гнев ревнивого мужа. Это — усталость. Презрение.

Он смотрит на неё, как на гнилую кость, что застряла в горле.

— Да заберите вы её, — бормочет он, и голос у него звучит почти с насмешкой. — Я с ней десять зим. Десять! Ни одна ночь не проходит без её визга. Она орёт, как старая ворона, даже когда спит.

Он плюёт в пыль, кривит губы.

— Других жен ко мне не подпускает. Как пиявка. Села — и не соскрести.

Урма, услышав это, замирает. Ее глаза округляются, как у зверя, который впервые понял, что не страшен.

Жагур делает шаг вперёд. Его осанка не внушает уважения, но голос — громкий:

— Но если вы хотите вызов, то будет вызов, но не мне одному.

Он обводит всех вокруг, голос звучит жёстче:

— Пусть соберутся все вожди! Все племена! Пусть все приведут сильнейшего воина. Пусть битва будет честной — один против другого. До крови, до смерти.

Толпа гудит. Кто-то ахает. Даже мужчины, стоящие с копьями, переглядываются — это больше, чем кто-либо ожидал.

Жагур замолкает на миг. А потом поворачивается ко мне. Его глаза сужаются. Улыбка кривится, как у шакала, нашедшего падаль.

— И чтобы у всех был трофей, — произносит он с ядовитым удовольствием. — Победитель заберёт не только власть. Он заберёт Рарру.

На этих словах тишина падает, как камень в воду.

Вар делает шаг. Рив замирает.

Я чувствую, как волна тошноты подкатывает к горлу.

Но все не так плохо, потому что, если они считают меня трофеем… они явно не знают, что это за приз.