После развода. Ты мне нужна - Анастасия Петрова Страница 10

Я не могу и не хочу запрещать им видеться с отцом. Но мысль о том, что она будет там, наблюдать, как мои дети учатся кататься, смеяться с ними за одним столом, обжигает изнутри едкой кислотой. Хотя… Теперь-то я даже не знаю, будет ли она там. После того, с чем пришел Паша.

— Мне, кстати, Юля тоже не нравится, — сын почему-то продолжает шептать. И когда он вновь бросает взгляд наверх, я понимаю, что он говорит тихо, чтобы не услышал Матвей, — А Матвею норм. Она нас зайчками называет, — Кирилл кривится, и его передергивает от искреннего отвращения. — Это просто бесит.

Я внимательно слушаю его, киваю, но внутри поднимается черная, стыдная волна: мне хочется, чтобы он просто заткнулся. Чтобы это всё прекратилось. Сейчас. Сию же секунду.

— Я не против, что вы поедете с отцом, — выдыхаю я, и это чистая правда. Мне отчаянно нужна передышка от этого хаоса, от их энергии, от постоянных вопросов. — И мне самой нужен отдых от вас, — признаюсь с горькой прямотой. — Но прежде, исправь двойку по физике. И я не шучу, Кирилл. Ты скатился по учебе так, что скоро дна не видно будет. То, что у нас в семье… разлад, — я с трудом выдавливаю это слово, — Не повод забивать на будущее. Пострадал, и хватит.

— Я и не страдаю, мам, — он пожимает плечами с такой обидной, подростковой небрежностью, что мне хочется его встряхнуть. — Может, ты не замечаешь, а я сразу понял, что у папы кто-то есть.

Воздух застревает у меня в горле. Весь шум мира глохнет, оставляя лишь оглушительный звон в ушах. Сердце замирает, а потом обрушивается вниз с тяжелым, болезненным толчком.

— И… не сказал мне? — звук моего собственного голоса кажется доносящимся из-под толщи воды.

— А какой смысл? — он коротко хмыкает, и в этом звуке вся его юношеская, циничная «мудрость». — Дети во взрослых разборках всегда остаются крайними. Так я бы нажил себе врага в лице отца. Ведь вскрыл бы его тайну, — он язвительно подчеркивает последнее слово, рисуя в воздухе предательские кавычки.

Вот как. Значит, так.

Мой сын, плоть от плоти моей, знает. Он хладнокровно взвесил все «за» и «против» и принял стратегическое решение — молчать, чтобы не потерять расположение отца. А то, что его мама ходила счастливой дурой, обнимала мужа, строила планы, верила в эту жалкую пародию на семью… Это нормально. Это приемлемая плата.

Ладно. Хорошо. Я это переживу. Я переживу всё. Но в этот момент боль, острая как осколок стекла, вонзается куда-то глубоко внутрь, и кажется, что я вот-вот закричу.

— Ладно, ма, — сын не выдерживает гнетущей тишины, в которую погружаюсь я. — Сделаю себе бутер и пойду еще в комп поиграю. Потом спать. Ляжем вовремя, честно.

Он проходит мимо, и я чувствую легкое дуновение воздуха. Слышу, как со скрипом открывается дверца холодильника, как звякает нож о тарелку. А я продолжаю стоять посреди коридора, будто вросла в пол, не в силах пошевелиться. Онемевшая, пустая.

Как же все это неправильно. До абсурда, до карикатуры. Дочь, плюющаяся жвачкой в волосы любовницы. Муж, предлагающий снова пожениться, пока я ношу под сердцем его четвертого ребенка. И вишенка на этом торте из дерьма — молчание собственного сына. Осознанное, расчетливое молчание.

Кажется, картина закончена. Я ничего не упускаю.

Внезапно в дверь раздается настойчивый, резкий стук.