Бывшие. Врачебная Тайна - Маргарита Дюжева Страница 51

— Кирюш, иди сюда.

Она откидывает куклу в сторону и бежит ко мне, с размаха падая в объятия. Льнет ко мне как котенок и смеется. Абсолютно нормальный счастливый детский смех…

Я обнимаю ее крепко-крепко, целую в растрепанную макушку и, едва справляясь со слезами, мысленно клянусь, что всю жизнь буду стараться, чтобы этот смех не угасал. Пусть радуется за нас двоих.

— Когда бабушка приедет? — внезапно спрашивает она, — я соскучилась.

Так больно слышать это, так мучительно осознавать, что не знаю слов, которыми можно было бы сгладить детскую грусть.

— Скоро, Кирюш. Скоро. Из больнички бабушку выпишут, и она приедет.

— У нее ножка болит? — она смотрит на меня серьезно и взволнованно. Переживает.

— Болит. Но скоро поправится и вернется домой.

— Ее добрый доктор лечит?

— Добрый, — соглашаюсь, а у самой слезы к глазам подкатывают.

Кирюша складывает ладошки трубочкой, подносит их ко рту и шепчет:

— Я ей подарок нарисую. Цветочек.

Я киваю, а у самой сердце кровью обливается. Разве можно сказать маленькому ребенку, что этим цветочком подотрутся и безжалостно выкинут на помойку? Что единственной фразой, которую скажет «любящая» бабушка станет: только бумагу зря переводишь. Нельзя.

— А что за дядя встречал нас у подъезда?

Мне становится совсем дурно, потому что я вынуждена тоже врать, глядя ей прямо в глаза:

— Просто знакомый.

— Да? — разочарованно тянет она, — а я думала, это папа.

Внутренности моментально замерзают и рассказываются в хлам, в дребезги, в ледяную пыль.

— Почему ты так решила? — губы предательски дрожат, пока я пытаюсь растянуть их в подобие улыбки, — кто тебе такое сказал?

— Никто, — она мотает головой, и кудряшки на макушке забавно подскакивают, — я его во сне видела. Он улыбался и подарил мне зайчика, а сегодня грустный был. Совсем как ты.

Внутри немеет еще сильнее. Я вроде силюсь что-то казать, а не получается. Только сипы и выходят.

— У тебя горлышко заболело? — тут же беспокоится моя заботливая дочь, — я сейчас тебя лечить буду.

— Пойдем лучше чаю попьем, с малиновым вареньем? — я хочу сбить ее с опасной темы, и у меня выходит. Кира отвлекается на варенье и больше не говорит того, от чего у меня мороз по коже.

Остаток вечера проходит относительно спокойно. Если не считать гневных звонков от матери, во время которых она в ультимативном порядке требует, чтобы я шла в отдел кадров, забирала заявление и, если потребуется, на коленях просила прощения у Татьяны Семеновны.

— Обязательно, мам. Именно этим завтра и займусь.

Она слишком уверена в своей правоте, чтобы замечать чужой сарказм.

— Учти, я проверю! Надеюсь, не придется снова за тебя краснеть.

— Не придется.

Киваю, хоть она и не может меня видеть, а сама в этот самый момент просматриваю объявление о сдаче квартиры в районе новой работы.

* * *

После девяти, вдоволь накупав, я укладываю дочь, а сама по какой-то совершенно непонятной причине иду в комнату матери. Вытягиваю один ящик комода, второй, третий. Забираюсь в верхний отсек шкафа, куда прежде даже носа ни разу не совала.

Не знаю, что именно ищу, но продолжаю поиски. Мне почему-то кажется, что в свете последних событий, должна быть еще какая-то находка. Так сказать, сладкая вишенка на этом распрекрасном торте.

И я ее нахожу. Причем совершенно не такую, как ожидала. За барахлом, глубоко в недрах шкафа, обнаруживается пластиковая коробка, а в ней рядками лежат нетронутые пачки лекарств от сердца. Тех самых, на которые я регулярно трачу треть своей зарплаты, и за которые маменька демонстративно хватается каждый раз, когда что-то идет не по ее. Почти на каждой пачке моей рукой написано, как принимать. Я специально так делала, чтобы она не искала очки и не вчитывалась в пугающе-длинную инструкцию.