Пустое сердце Матвея. Часть 2 - Ашира Хаан Страница 58

— Здравствуй, моя хорошая, — кивает та Марте. — Все верно. Я тоже иногда вижу в ее лице того урода. Но я не хочу, чтобы моя дочь ненавидела себя, как я. Поэтому я учусь ее любить, даже когда мне нечем.

Матвей сглатывает.

Ему не хочется смотреть на следы на белой коже, но взгляд возвращается к ним снова и снова. Ожогам явно много лет, но они все еще розово-воспаленные, как его шрамы на спине. Словно тело не дает шанса забыть.

— А я сама ненавидела свою мать, — раздается еще один женский голос от самой стены, но его обладательница не встает. — За то, что она говорила, что я сама виновата, что меня лапает отчим. А потом и его дружки. Их я не прощу никогда, а вот маму — простила.

— Да ладно? — Матвей все еще держит лицо, произнося это издевательским тоном.

Но вокруг слишком много женщин, в глазах которых он видит отражение знакомой боли.

— А я долго думала, что мама меня любила, — из задних рядов выбирается очень толстая женщина в необъятном балахоне.

Он бы никогда не посмотрел на нее в компании. Благо черная одежда удачно позволяет считать, что такие, как она, лишь часть интерьера.

— Думаешь, ты… — он хочет ее оборвать.

Но ее голос громче, и она просто продолжает, будто его тут нет:

— Она говорила, что всю жизнь мечтала о красивой доченьке. Жаль, что я не получилась такой, как она хотела. Она заставляла меня сидеть на диетах и бегать по утрам. Говорила, что раз уж я толстая, надо хорошо учиться, чтобы брать умом.

— Так-то она была права…

— Я совсем недавно поняла, что это не была забота из любви. Знаешь, как? — толстушка как будто не слышит его комментариев, и он даже не отвечает.

Но ей не нужен его ответ.

— Мама спросила меня, почему я не запретила сыну бросить бокс. И почему разрешила дочери покрасить волосы в зеленый. Что из них вырастет?! А я сказала, что люблю их любыми. Такими, как есть. Мама сказала: «Никогда этого не пойму!» — женщина делает крошечную паузу, потому что ее дыхание рвется, когда она говорит последнюю фразу: — …зато они поймут.

Матвей ищет правильные слова.

Чтобы просто ответить на это. И понимает, что не находит.

Потому что он ведь не может сказать, что это неправильно, что у него было иначе, что отец однажды достал ремень, когда он отказался ходить дальше в шахматный клуб.

Ведь тогда получится…

Что она права.

Пока он молчит, в зале становится шумно.

— Меня мама била скакалкой. За тройки.

— А меня папа — армейским ремнем! За то, что плохо ела!

— Мне наоборот — не давали есть, пока домашку не сделаю.

— Мама говорила, что хотела сделать аборт, но не успела.

Десятки женщин говорят одновременно.

Всем хочется поделиться своей болью. И этой боли слишком много.

Матвей отступает назад. Спотыкается о стул и с трудом удерживается на ногах.

Ему хочется закрыть им рот.

Всем.

Каждой.

Не может быть, чтобы они все говорили правду.

Их слишком много.

Или просто в феминистки идут одни поломанные?

Поэтому они ненавидят мужчин?

Он резко оборачивается, встречаясь взглядом с Алисой, которая щелкает по кнопке, останавливая запись. Она смотрит на него с грустной улыбкой, будто понимая, о чем он думает.

— А я жила в детском доме, — говорит она, и улыбка становится шире, словно ее это забавляет. — Меня забирали только на каникулы. Но не всегда.

— Это смешно?! — рявкает Матвей. — Почему ты ржешь?