Возвращение Синей Бороды - Виктор Пелевин Страница 16

Вероятно, Голгофский прав – помощники Жиля не лгут. Они верят в этот поток вызванных самогипнозом видений (таково первое предположение Голгофского). Иногда демоны даже избивают инвокантов, и те покрываются синяками и ссадинами – самыми настоящими стигматами ада.

У Жиля де Рэ много помощников в колдовстве; один из них достоин отдельного упоминания из-за его особой роли. Он появляется во многих сценах жизни де Рэ, доступных памяти Голгофского. Это итальянец по имени Франческо Прелати.

Один из подручных маршала, священник по имени Бланше, привозит итальянца в 1439 году из Флоренции. Прелати – обворожительный молодой человек, сведущий в литературе и колдовстве. Ему двадцать два года; Жилю в это время тридцать три. Прелати – заклинатель, помогающий с вызовом демонов. Он же работает у алхимических печей (де Рэ занимался еще и алхимией).

При заклинаниях в итальянца часто вселяется некий демон по имени Баррон (которого не видит никто другой) – «в обличье красивого молодого человека лет двадцати пяти от роду в фиолетовом платье». Он дает многочисленные организационные советы. Прелати участвует во множестве магических процедур вместе с маршалом, но его роль скорее вспомогательная.

Именно Прелати пытался принести в жертву демону детский глаз, сердце и руку (что было просто кровавым шарлатанством, но попало в материалы обвинения). Главная польза от итальянца в том, что он помогает чертить на полу таинственные круги и расставлять на них дымящиеся жаровни с благовониями.

Де Рэ, тем не менее, высоко ценит своего друга и, как принято считать, любовника (это мнение исследователей Голгофский не комментирует), несмотря на его полную бесполезность в вопросах реальной магии. Главное, что это интересный собеседник – они с де Рэ говорят на латыни.

Крайне трогательна сцена их прощания на суде, сохраненная протоколами:

— Прощайте, Франческо, друг мой! – говорит итальянцу Жиль де Рэ, едва сдерживая слезы. – В этом мире мы больше не свидимся. Молю Всевышнего даровать вам терпение и разум, и надежду на Бога, которого мы вместе узрим в райских кущах. Молитесь Богу за меня, а я буду молиться за вас!

Разве это похоже на последние слова извращенца-убийцы? Нет, конечно. Жиль искренне желает спасти душу; он рассчитывает также на новое счастливое бытие в раю, где встретит своего… гм… друга.

Загадка становится еще мучительней.

* * *

В надежде, что «память о былом проснется там, где оно бывало» (именно такая формулировка содержится в оригинальной рукописи), Голгофский выезжает во Францию.

Следующие двести страниц книги довольно унылы. Это описания прогулок Голгофского по развалинам бретанских замков, принадлежавших когда-то Жилю де Рэ.

Осень навевает на нашего автора грусть. Однако бретанский дневник заполнен не одними лишь описаниями природы. Голгофский ходит по руинам в наушниках, слушая… Дхаммарувана.

И ладно бы он просто его слушал – мальчик и правда красиво поет. Голгофский проверяет его по подстрочнику и многостранично цитирует, сначала на пали, а потом в переводе, часто со своим наивным комментарием.

Читатель, решивший сам перебраться через реку романа, рискует в этом месте серьезно наглотаться палийских мудростей. Умиление вызывает то, что Голгофскому определенно кажется, будто инородный материал вплетен в его текст чрезвычайно искусно.