Возвращение Синей Бороды - Виктор Пелевин Страница 18

Жиль входит в комнату и становится у круга.

— Entrez, je vous prie! – шепчет он… И вдруг в его душу, как если бы та была пустой комнатой, действительно кто-то входит.

От ужаса Голгофский теряет сознание.

Туристы приводят его в себя и дают воды. Голгофский говорит про солнечный удар. Это неубедительно, потому что на дворе осень, но его вскоре оставляют в покое.

Развалины Машкуля после этого вызывают у Голгофского темный неконтролируемый страх. Ему нужно успокоительное. Ксанакс во Франции без рецепта не достать; врачи труднодостижимы. В результате Голгофский проваливается в запой вместе с двумя локальными жрицами вагинальной наживы (Голгофский выражается именно так – не будем трепать языком священное слово «любовь», говорит он).

Общаясь с проститутками, Голгофский выдает себя за немца. Придя в себя на следующее утро, он поправляется рассолом из банки германских огурцов, купленных вместе с напитками для поддержания образа.

Следует неизбежная кода: «Одинаковые до миллиметра, пупырчато-зеленые, как дилдо климатической активистки – не просто огурцы, а последний законсервированный взвод ваффен-СС, ждущий заветного часа. Увы, этот взвод летит в мусорный бак в полном составе. Истории, как обычно, нужен только рассол…» и так далее.

Но Голгофский не просто пытается развлечь читателя веселой болтовней. В длинном отступлении (около шестидесяти страниц) он рассуждает, что история по сути бессубъектна, и важен в ней лишь некий неуловимый флюид, настой духа, а не кувыркающиеся в нем спикеры и акторы. Настой этот, известный как zeitgeist, и есть пища богов – вернее, соус к ней. Мысль слишком аморфна и в любом случае не нова.

Оклемавшись, Голгофский отбывает в последний доступный замок де Рэ – Champtocé-sur-Loire.

* * *

От Шантосе осталось чуть больше вменяемых руин (мы понимаем, что Голгофский хочет выразить этими словами, но метафора так себе), чем от первых двух замков. Башня словно бы расколота небесным мечом. Длинная и узкая пробоина во всю высоту донжона выглядит зловеще и странно.

Все три замка сильно разрушены, однако между развалинами есть субъективная разница – в Шантосе Жиль де Рэ родился. Голгофский полагает, что ландшафт может воскресить какие-то воспоминания, и бродит по окрестностям. Но этого не происходит – видимо, за века местность слишком изменилась.

Голгофский гуляет возле стен, поднимающихся из травы. «Круги руин, – рефлексирует он. – Эдакий стоунхендж на краю шоссе».

Стоунхендж, конечно, значительно меньше.

Завершив с руинами, Голгофский начинает нарезать круги по малоэтажной застройке вокруг замка. Сперва он делится с читателем уличными впечатлениями («неожиданно мало гомиков»), затем украшает текст рецензиями сразу на три местных ресторана – «La Table de Moulin» («в табло бы дать этому мельнику за его кондиционер»), «Au Gre du Vent» («трудно оценить кухню, когда в зале так воняет кухней») и «Le Cafe Bondu» («Жанна, мы все просрали – англичане снова здесь, и их мерзкая жрачка тоже»).

В четвертом – по какой-то причине неназванном – кафе или баре происходит ключевое событие первой части повествования. Голгофский заказывает кофе, чтобы взбодриться, добавляет пастиса, чтобы встряхнуться, потом лакируется киром (ликерная смесь) уже просто так.

В ходе возлияний у него органично появляется собутыльник (два неевропейца, встретившиеся во французском провинциальном баре, уже чуть-чуть братья). Это мускулистый сероглазый американец туристического вида (в кепке MAGA, с американским флажком в петлице и с массивной камерой, висящей на груди). Он похож, как пронзительно набрасывает Голгофский, на «хорошего цэрэушника из голливудского апокалипсиса категории В, снятого на деньги религиозных правых в конце девяностых».