Между нами лёд - Лиана Райт Страница 20

— Достаточно, чтобы не нуждаться в вашем изумлении.

— Это не изумление. Вопрос.

— Несколько дней.

— После последней нагрузки?

— После последней работы.

Я подняла на него взгляд.

— Вы называете это “работой”, как будто речь о переписке.

— А вы называете это иначе, будто уже имеете право.

Я стиснула зубы и сделала то, что всегда делаю с трудными пациентами: перестала спорить там, где спор съедает полезное. Подняла руку, но не коснулась его сразу.

— Я проверю пульс.

— Как угодно.

Вот именно это “как угодно” люди чаще всего произносят тогда, когда им не угодно ничего.

Я обхватила его запястье пальцами — и едва удержала лицо.

Кожа была холодной.

Не прохладной после улицы. Не холодноватой от плохого кровообращения. По-настоящему холодной, неправильной для живого тела, не больного остро и не лежащего в лихорадке. Холод этот не шел с поверхности — он будто поднимался изнутри, из самой глубины тканей, делая всё остальное только видимостью человеческого тепла.

Он заметил момент, когда я это поняла.

Конечно заметил.

— Что такое? — спросил он тихо.

Я не отпустила его руку.

— Ничего, — сказала я. — Просто начинаю понимать, почему вы так старательно прятались за формальностями.

Он чуть повёл запястьем, но я уже считала пульс и не собиралась выпускать его так скоро.

Иногда раздражение — единственное, что удерживает врача от слишком явного ужаса.

И в тот момент оно мне очень помогло.

Пульс был ровнее, чем следовало ожидать, и хуже, чем хотелось бы.

Не сорванный, не хаотичный — с таким телом человек его давно бы не пережил. Замедленный, с той глубокой, тяжелой экономией, которая бывает у тех, кто вынужден постоянно тратить силы не на жизнь, а на удержание какой-то внутренней границы. Я отпустила его запястье и сказала:

— Руку.

Он не двинулся.

— Вы уже держали её в своих.

Будто это что-то меняло.

— Эту — да. Теперь другую, милорд.

Он посмотрел на меня без всякого удовольствия, но подчинился.

Теперь я была готова лучше. И всё равно, когда мои пальцы коснулись второй ладони, внутри у меня снова неприятно сжалось. Холод был неравномерным: кончики пальцев как лед, середина ладони чуть теплее, будто тело уже не могло равномерно удерживать собственный ток крови.

— Вы плохо спите, — сказала я.

— Какая проницательность.

— Это не проницательность. У вас под глазами тень, которую не скроешь даже вашим характером.

На этот раз он почти фыркнул. Звук был короткий и сразу оборвался — не от смеха, а от того, что горло не выдержало бы большего.

Я попросила его сесть. Он сел на край кушетки так, будто и здесь не собирался позволять телу расслабиться полностью. Слишком прямая спина. Слишком ровно поставленные ноги. Слишком собранные плечи. Человек, который даже в усталости не выпускает себя из строя.

— Откройте ворот, — сказала я.

На миг мне показалось, что он сейчас откажется. Но он поднял руку и расстегнул верхнюю пуговицу. Потом вторую.

Этого оказалось достаточно.

У основания шеи кожа была бледной — ещё бледнее, чем на лице. А под ней, вдоль одной из тонких сосудистых ветвей, тянулся тот самый странный оттенок, который я заметила еще раньше, но не могла назвать

Не синяк. Не обычная венозная тень. Что-то темнее, как будто цвет крови там давно перестал быть совсем человеческим.