Пират: Красный барон. Капитан-командор. Господин полковник - Андрей Посняков Страница 404

— Корнейко-отрок где? – покашляв от дыма, Ипатий подозвал служку.

— А вона, отче! – угодливо изогнулся тот. – В уголку дальнем.

Монах ухмыльнулся, пригладил бороду:

— Чую, чую – мочой да калом разит!

— Так ить там и до отрока сиживали…

— Свечечку подержи, человеце… Инда, и скамеечку принеси.

Чуть обождав, Ипатий уселся, глядя в темноту за частой железной решеткою, которую вовсе не спешил открывать. Посидел, хмыкнул и тихонько позвал:

— Корнейко-писарь тут ли?

— Тут, отче, – запоздало отозвались из-за решетки жалобным, едва слышным голоском. – Я – Корнейко.

— Сидишь? – ухмыльнулся келарь.

— Сижу, отче, – усевшись на сырой, пропахшей мочою соломе, писарь угрюмо кивнул.

Обернувшись, Ипатий повелительным жестом подозвал служку:

— А ну, свечечку-то повыше подыми. Так.

Поглаживая бороду, монах с минуту сидел молча, внимательно разглядывая узника, насколько здесь, в полутьме, вообще можно было хоть что-нибудь разглядеть. Писарь Корнейко – худой, безусый, с длинными, перевязанными тоненьким кожаным ремешком волосами – сверкнул глазищами и вдруг неожиданно зло буркнул:

— В монаси не пойду!

Келарь чуть со скамейки не упал от столь богомерзкого заявления! Крякнул, покачал головой да, сжав кулаки, сплюнул, осклабился:

— Ишь ты… не пойдет он. Да кто тя спрашивает-то?

— Все равно не пойду… – набычился юноша. – Не по-божески это, чтоб силком…

— А то не тебе решать, червь!!! – привстав, Ипатий хватанул кулаком об скамейку – та жалобно скрипнула, силища-то в руках монаха была!

— Сгнить тут хочешь? – неожиданно расхохотавшись, промолвил келарь. – Так и подыхай. А в послушниках-то не худо. Каша, почитай, каждый день, яйца, а в скоромные дни – и мяско, и дичина. Об пище думать не надобно, токмо дело свое делай да почаще молись. А?

Отрок не отозвался, упрямо уставился очами в пол.

— Ты гордыню-то свою усмири, – зловещим шепотом посоветовал Ипатий. – Не то мы сами усмирим, и быстро. Что в монаси не хочешь – понятно, знать, зазноба какая есть… Так мы ее сыщем, не сумлевайся… мы быстро…

Писарь дернулся было, вскинул глаза… и тут же уселся обратно.

Монах хохотнул, поднимаясь:

— Угадал я, смотрю. Ну посиди пока, чадо.

— Господи, Господи, – после ухода келаря молился Корнейко. – Не погуби Катерину, она-то ни в чем… Господи… А если и в правду найдут? Так что сделают? Неужто и впрямь, силком – в постриг. Да разве можно такое?

Спросив сам себя, отрок сам себе и ответил: можно! Цариц да боярынь силком постригали, Анну Колтовскую хотя бы вспомнить, что уж о простой посадской девушке говорить? Катя, ах… Хорошая девушка, красивая, как весеннее солнышко – светлоокая, с косою соломенной, и нраву веселого, смешливого даже. Да и родители у Катерины – хорошие люди, отец, Серафим Григорьевич, из коры березовой туеса да всякую прочую мелочь делает, на торгу продает, матушка… Не богатая семья, но и не бедная, его – сироту Корнейку – как своего приняли, дочки не пожалели. Так ведь Корней-то, хоть и сирота, а все же не гол-сокол, человек при должности – писарь! И жалованье – пусть и от случая к случаю, но все ж… и подарки. Да и подработать всегда можно – письмишко кому написать, бумагу какую составить. С голоду-то помереть не можно! Так что не нужно никакое монашество, постриг – коли с Катериной сговорились уже, осталось родителей уважить да засылать сватов.