Пират: Красный барон. Капитан-командор. Господин полковник - Андрей Посняков Страница 406

Тут же запела труба, забили барабаны, и солдатушки с факелами, с фузеями наперевес браво двинулись к трапезной – трясущийся от страха послушник не успел убежать, гремя ключами, отворил двери.

Из узилища освободили лишь одного человека – Корнейку-писаря, – после чего организованно ретировались, опять же – с барабанным боем. Благодаря заранее произведенной разведке (где искать похищенного писаря – узнали точно), вся операция заняла минуты три-четыре, так, что пробудившиеся ото сна архимандрит с келарем, прибежав к трапезной, обнаружили лишь разбитые в щепки ворота да ошарашенно хлопавших глазами монахов.

— Да я вас ужо! – потрясая посохом, ярился отец-настоятель. – Что тут было-то? Свей?

— Не, святый отче! Не свей. Кажись, свои.

— Свои?! Да как они посмели? А вы хороши! Что стояли-то? Что в колокол не грянули?

— Так звонаря не нашли…

— Не нашли… Ухх!!! – архимандрит снова замахнулся посохом, да, с остервенением плюнув, зашагал обратно в келью, велев монахам завтра с утра заняться ремонтом.

Боголеп Саблин вовсе не был напыщенным глупцом, каким казался с первого взгляда, и кто совершил налет, догадался сразу, как только узнал, кого именно солдаты вытащили из узилища. Обиду затаил, да, однако доносы, понимая свою неправоту, пока не писал – будет, представится еще случай. Поплевался, поругался, перекрестился да махнул рукой – ладно, на этот раз господин полковник победителем вышел… поглядим, как оно в другой раз будет.

Громов поселился здесь же, в присутствии – высоких добротных хоромах с обширным двором, выстроенных лет двадцать назад и в начале века конфискованных для государевых нужд у какого-то неистового местного раскольника, ближайшего соратника и последователя самого Геннадия Качалова, бывшего у староверов в огромном авторитете. Хоромы располагались в центре посада, наискосок от пятиглавой деревянной церкви Святого Никиты-епископа, тут же, в просторной избе, размещалась караульная, где жили служащие при канцелярии бобыли, солдатушки же по цареву указу стояли постоем в домах посадских.

Слуга новоявленного полковника Гаврила, по наказу хозяина прикупил на рынке сукна на кафтаны, да вот беда, сукно-то оказалось гнилое – расползалось, хоть и поставлено было с мануфактур самого генерал-губернатора… как прекрасно знал Андрей – неистового и беззастенчивого ворюги.

— Что же ты меншиковское-то взял, – примерив ту же разошедшийся по всем швам кафтан, корил слугу Громов. – Надо было немецкое.

Немецкое тут же и купили, хорошее, темно-голубое; местный знаменитый портной, живший неподалеку, на Большой Проезжей, живенько пошил и кафтан с камзолом, и епанчу-плащ, и короткие штаны – кюлоты. Золотые пуговицы, шелк на рубахи, чулки, банты да туфли с ботфортами продавались у купцов в лавках задорого – ну да господину полковнику цену скостили – за-ради дружбы с новой воинской властью.

Новый командир гарнизона, естественно, был зван во все приличные дома, особенно к Шпилькиным, славившимся своими европейскими нравами. Что, впрочем, в отличие от многих других российских городков, на Тихвинском посаде за диковинку никогда и не почиталось – многие исстари торговали со Швецией, частенько бывали в Стокгольме, заводили изящную европейскую мебель, стеклянные переплеты, книги… даже устраивали во дворах фонари.