Измена. На бис! - Ася Вернадская Страница 60

— Ты знаешь, почему я так упорно защищал Арсения? Почему говорил тебе терпеть, не разводиться, прощать?

— Почему?

— Потому что я боялся.

— Чего?

— За тебя. — Смотрю ей в глаза. — Я боялся, что ты останешься одна. По-настоящему одна. Как я.

Она замирает.

— Я знаю, каково это — приходить в пустой дом. Когда мама умерла, я думал, что не выживу. Каждое утро просыпаться и понимать, что рядом никого. Что не с кем словом перемолвиться. Что ты один в целом мире.

— Пап…

— Я не хотел для тебя такой жизни. — Голос садится. — Думал: ну изменяет, ну гуляет, но он есть. Он рядом. Вы вместе. А если уйдёшь — что останется? Пустота.

— Лучше с козлом, чем одной?

— Я не знал, что лучше. — Честно говорю. — В моё время так не рассуждали. Я другого не видел, понимаешь? Мой отец мать бил — и ничего, жили. Соседка тётя Зина мужа пьяного каждый вечер поднимала с крыльца и терпела. Нам с детства вдалбливали: семья — это крест, который надо нести. А если несёшь — значит, всё правильно делаешь. Я думал, что учу тебя жить правильно. А учил терпеть ад.

— А мама? Она бы терпела?

— Не знаю. — Перевожу взгляд. — Она была другая. Один раз, помню, я накричал на неё из-за какой-то ерунды. Она посмотрела на меня, собрала вещи и ушла к подруге на три дня. Я тогда чуть с ума не сошёл. А она вернулась и сказала: «Ещё раз повысишь голос — уйду насовсем». И я боялся. Потому что знал — не шутит.

Она молчит так долго, что я успеваю прокрутить в голове всю свою жизнь и понять, сколько раз ошибался.

— Ты поэтому меня не поддержал? — голос тихий, но в нём столько боли. — Когда я первый раз пришла и сказала про любовницу?

— Я думал, что спасаю тебя. — Перевожу взгляд на неё. — Глупо, да? Вместо того чтобы спасти, я толкал тебя обратно в ад.

— Глупо, — кивает она. — Очень глупо.

— Прости, дочка. Я был слеп. Думал, что лучше синица в руках, чем журавль в небе. Думал, что любой мужик — это лучше, чем никакого. А теперь смотрю на тебя, на синяки твои, на глаза пустые — и понимаю: я ошибался. Одиночество — это не самое страшное.

— А что самое страшное?

— Быть с тем, кто тебя убивает. Каждый день по чуть-чуть.

Она смотрит на меня. В глазах — слёзы.

— Я столько раз хотела от тебя это услышать, — шепчет. — Что ты на моей стороне. Что ты не будешь уговаривать терпеть.

— Я на твоей стороне, Ада. Всегда был. Просто не умел показать.

Она наклоняется, обнимает меня. Крепко, как в детстве.

— Папка ты мой старый дурак, — шепчет в плечо.

— Дурак, — соглашаюсь.

Мы сидим так несколько минут. За окном снег. Где-то на кухне плачет Лика.

— Что будешь делать с ней? — спрашивает Ада, кивая в сторону кухни.

— Не знаю. — Пожимаю плечами. — Развод, наверное. Не могу я после этого.

— А если ребёнок твой?

— Всё равно. — Говорю твёрдо. — Она спала с ним. Знала, что он твой муж. Предала тебя. Предала меня. Этого не исправить.

— Пап…

— Я не знаю, чей это ребёнок. — Смотрю в потолок. — Может, мой. Может, его. Может, ещё чей-то. Но это уже неважно. Важно, что я не могу на неё смотреть. И даже не знаю, смогу ли когда-нибудь простить. Может, и нет. Может, так и умру с этой обидой.

Ада сжимает мою руку.

— Мы прорвёмся, пап, — говорит. — Вместе.

— Ты иди. — Киваю на дверь. — Посиди с ней. Она там одна.

— Ты уверен?

— Иди. Я посплю.