Олимпийская башня - Ольга Погодина-Кузмина Страница 18

В его сознание впечатались и резкие птичьи черты сухощавого офицера, который достреливал раненых из пистолета – кажется, это был «люгер».

Кажется, вечность Нестеров и Саволайнен лежали в кустах, ослеплённые низким светом прожектора, и ждали, пока грузовики уедут.

Да, лаяли собаки. Или нет, там не было собак?

Эсэсовцы закончили работу уже под утро, расселись по машинам. В лесу настала тишина, лишь заливались трелью птицы. И Нестеров припал лицом к земле – пытался разрывать могилу. Он видел женщину с отверстием от пули в центре лба – нет, это было позже, под Курском. Торчащие из глины пальцы, пуговицы на одежде. И это тоже не в тот раз, потом.

Алексей не помнил, как они вернулись в Берлин, почему их не схватил патруль, как удалось объяснить отлучку в торгпредстве. Помнил только, как в голове пульсировала, воспалялась, перекатывалась одна-единственная фраза: «Они убили всех».

Глава 7. Хельсинки

На площади перед собором толстая девочка в капоре и такая же толстая мамаша кормили голубей. Глафира Мезенцева брезгливо прикрыла нос платком и обошла шумную стаю, поднявшую облако пыли.

Пыль осела на туфлях и нарядной лаковой сумке, которую Глафира по случаю купила на распродаже и берегла для особых случаев. Пришлось остановиться на ступеньках и протереть платком блестящий лак.

Ей показалось, что два темнокожих индуса, которые глазели на собор, провожают её восхищёнными взглядами. Что ж, фигуру она сохранила, а под вуалью не видно морщин, ей можно дать не больше сорока. Наверное, приняли за француженку или англичанку. Эй, прочь пошли – колониальным обезьянам нечего пялиться на госпожу.

Она зашла в собор, поправив шляпку. Там пахло воском, ладаном и прочей похоронной дребеденью – за это Глафира не любила церкви. Шаги её, как стук по рельсу, разносились гулом под сводами, и это тоже было неприятно. Она увидела, как худой человек в лёгком пальто, сидевший к ней спиной в левом приделе, слегка передёрнул плечами.

Мезенцева села на скамейку неподалёку от мужчины. Он заговорил по- немецки:

— Вы опоздали. Мне передали ваше предложение, но я должен увидеть чертежи. Они у вас?

Глафира посмотрела на икону – они сидели под тёмным ликом Николая Угодника.

— Мой связной прибудет в ближайшее время.

— Кто ваш связной?

— Надёжный человек.

— Кто-то из советской сборной? Спортсмен, тренер?

Святой Николай напоминал затрапезного старикашку из эмигрантов, вроде бывшего министра Временного правительства, который на благотворительных ужинах читает пламенные речи о скорой гибели Советов, а потом украдкой прячет в карман пирог, завёрнутый в салфетку.

— Видите ли, группенфюрер… Ох, простите, я ошиблась, господин Шилле…

Мужчина обернулся. В его лице было что-то птичье – глубоко посаженные чёрные глаза, хищный нос, впалые щеки. Мезенцева невольно вспомнила прежнее время, когда этот человек внушал ей и всем окружающим животный страх.

— Моё имя Сайрус Крамп. Я коммивояжёр из Луизианы. И я попрошу вас впредь не ошибаться…

«Нет уж, голубчик, прошло твоё время командовать», – весело подумала Мезенцева и поднялась, взяла со столика восковую свечу, не опустив положенной монетки.

— Что ж, мистер Крамп, в этом деле вам придётся довериться мне. И своему чутью… Но игра стоит свеч, поверьте.

Она обошла затрапезного Николая и встала перед образом «Всех скорбящих радость», который ещё в гимназии развлекал её во время долгих церковных служб: можно было разглядывать одеяния и лики, пересчитывать камни на короне богородицы, представляя себя царицей, перед которой склоняются народы.